Состояние путешественности
Фото: Yulia Timoshkina
География

С географом Владимиром Каганским беседует Улдис Тиронс

Состояние путешественности

Владимир Леопольдович Каганский является живым воплощением Географии – именно Географии, а не землепроходца, который виртуозно погружен в то, что было обозначено П. И. Броуновым как географическая оболочка, представление о которой позже развивалось И. М. Забелиным. Фундаментальными свойствами жизненного мира Каганского (умвельта, в понимании Я. фон Икскюля) являются такие обстоятельства, как то, что читать карту он научился раньше, чем читать словесный текст, воспринимает карту через вкус акварели, которая используется при создании ее оригинала, или его радость после того, как он впервые добрался до моей новой квартиры в центре Санкт-Петербурга, пользуясь картой и компасом, затратив примерно вдвое больше времени, чем это делает человек, лишенный географического сознания. Для него важно не просто освоение ландшафта, а освоение ландшафта географическим методом. В XVIII веке, наверное, было бы проще всего сказать, что в этом своем качестве Владимир Леопольдович является живой аллегорией Географии.

Владимир Леопольдович причастен к главному географическому открытию XX века – открытию культурного ландшафта, в котором живет человек (см. его книгу «Культурный ландшафт и советское обитаемое пространство». М.: НЛО, 2001). При этом принципиально то, что культурный ландшафт осваивается в путешествии (отличном от экспедиции, экскурсии, кампании, тура...) как основном способе обретения личностного знания географом. Еще интереснее, что Владимиром Леопольдовичем осознано то, что путешествие для географа-теоретика (а именно он – один из ярчайших представителей теоретической географии!) является не источником какого-то эмпирического материала для построения теории, а средством пробуждения рефлексии над теоретическими объектами. Именно в этом качестве работа В. Л. Каганского является в первую очередь герменевтикой ландшафта, опирающейся на его специфическую экспертизу – построение целостного образа ландшафта, крайне затрудненного для методической верификации. Тем не менее результаты такой экспертизы обладают высокой прогностичностью и большой практической ценностью. Так, сформулированная им в 1980-е годы концепция тектоники политических плит позволила плодотворно описывать и прогнозировать пространственное развитие стран СЭВ, Советского Союза и постсоветской России.

Последнее обстоятельство ясно указывает, что в лице Каганского мы имеем дело не с научным работником, а именно с ученым-специалистом, мастерски владеющим своим профессиональным ремеслом, человеком, который способен формировать суждения о предметах, не относящихся к его профессиональной деятельности, не учитывать которые профессионалам в этих «чужих» для ученого областях уже невозможно. Одним из условий, позволяющих Владимиру Леопольдовичу Каганскому осуществлять такую работу, является то, что, в отличие от очень многих, даже выдающихся его коллег, он способен доводить свои рассуждения до логического конца (не смущаясь обнаруживающихся при этом парадоксов и противоречий здравому смыслу) так, что его ценностные ориентации не накладывают запретов на формулирование получаемых выводов. При этом присущая ему не показная, а сущностная толерантность, сочетающаяся с глубочайшей порядочностью, и принятие базовых ценностей (таких как жизнь, семья, дружба, верность, честность) делают его открытым для диалога с самыми разными людьми, готовыми говорить от первого лица, а не транслировать чью-то чужую точку зрения.

Сергей Чебанов


Если допустить, что современная Россия является продолжением Советского Союза, что тогда могли бы значить границы так называемого «русского мира»?

Идеологической конструкцией «русский мир» я не занимаюсь. Мне на эту тему сказать совершенно нечего. Но, конечно, я не могу не чувствовать, что Советский Союз – это не просто наследник Российской империи. И то, идругое – империи. Понятие «империя» я использую как описательное, а не оценочное. Что очень трудно, потому что имперский дискурс раскололся на апологетический и критический. На мой взгляд, Советский Союз являлся образцовой империей. Это абсолютная централизация на всех уровнях: централизованный советский блок, централизованный СССР как государство. Хотя был ли СССР государством, это еще вопрос.

В каком смысле?

Я не уверен, что всякая устойчивая организация власти на большой территории длительное время обязательно является государством. Вот если «Исламское государство» продержится, мы будем называть его государством?

Ну, это скорее организация.

Хорошо. Советский Союз являлсясферой правления верхушки коммунистической партии, которая была организацией. То есть он был государством особого типа, и впервые такой тип государства заявил Муссолини. Он говорил: «Мы кончаем с прежней государственностью, у нас будет тоталитарное государство». Если тоталитарное государство – это государство, то Советский Союз был тоталитарным имперским государством. Это централизация. Полный отрыв смыслополагания от конкретных мест. Я когда-то в своих работах советское пространство описывал так: где-то наверху находится абсолютно экстремальная власть, и она бросает на территорию задачи, которые обрастают людьми, ячейками, организациями, чем угодно. Из совокупности таких ячеек и был сформирован Советский Союз, причем сформирован как проект. В двадцатые годы большевики очень откровенно говорили, что они делают и собираются сделать. Лицемерия, характерного для поздней советской эпохи, тогда не было. В частности, был выдвинут принцип, что каждая ячейка должна быть административно управляемой и экономически целостной, по возможности совпадать с населением определенной этнической группы, а если она не совпадала,эту группу могли просто создать. Некоторые «народы», этнические группы на территории СССР фактически были сконструированы.

Какие, например?

Например, этнических групп «алтайцы» или «тувинцы» не было. Были сложные совокупности родственных племенных объединений без общего самоназвания, без идентичности и так далее.

Но Тува была государством до вхождения в Советский Союз.

Да, но у них не было самоназвания. То есть это не этноним, а название территории. А мордва – это два народа, эрзя и мокша, и два языка, которые потом объявили диалектами. А таких образований, как Азербайджан или Узбекистан, вообще не было.

В общем, это было пространство, которое беспрерывно реконструировалось, с этим пространством и людьми можно было делать все что угодно, но важно, что это «что угодно» решало не какие-то локальные задачи, а задачи, поставленные центральной властью. Это была такая программная империя, а социализм, хотя он понимался по-разному, был самой программой. Например, программа, что доминирующей силой должен быть пролетариат. На всех территориях, везде. А если пролетариата нет, его надо создать. Как создать?

Привезти. Как в Латвию.

Не только. Построить заводы. Одной из главных функций советской промышленности было не производство промышленной продукции, а производство пролетариата.

(Смеется.)

Совершенно серьезно. Зачем в Средней Азии была промышленность? Для производства пролетариата. Каждой территории полагался определенный набор, например, оперный театр и балет. А если не было национальной культуры оперы и балета, то из Москвы посылали команду, которая создавала национальную оперу и национальный балет. Например, Туве нужно было построить здание в национальном стиле. При этом тувинцы кочевники – у них нет постоянной архитектуры, но приезжие архитекторы слепили железобетонную коробку, стилизовали ее под китайскую пагоду и решили, что это будет называться тувинской национальной архитектурой.

(Смеется.)

И это не только анекдотический абсурд, это еще и определенная логика унификации и стандартизации, потому что Советский Союз выполнял функцию образца для всего остального человечества. И поколение моих родителей, то есть те люди, которые были взрослыми до Второй мировой войны, жили в ожидании, что Советский Союз будет расширяться. Они знали, что будет большая война, в результате которой Советский Союз расширится.

Я поздний ребенок, отец родился в 1913 году, а мама – в 1915-м. К счастью, мать еще успела пожить в постсоветское время. Она хорошо помнила годы НЭПа, и для нее ситуация, когда торговцы вежливые и много товаров, было возвращением к норме. После десятилетий ссылок, расстрелов и прочего для нее это был показатель, что все-таки она дожила до чего-то нормального. Мне приятно это вспомнить.

Сережа Чебанов считает, что Советский Союз был основан на определенной философской доктрине. Я не знаю, так ли это, но он был основан на определенной концепции. Конечно, эта концепция менялась, латалась. Но сочетание ориентации на вечность – вот, мы пришли править этой территорией навсегда – с огромным количеством каких-то временных сиюминутных решений для советского пространства очень характерно. С одной стороны, навсегда, с другой стороны, многое ляпалось для решений текущих задач.

При рассмотрении советской тематики опять-таки есть две точки зрения. Первая: что это искусственная конструкция, которая поддерживалась исключительно террором. Не хочу впадать в морализаторство, по-моему, и так понятно, что более кровавой концепции в истории человечества все-таки не было, хотя китаисты говорят, что идея имперского Китая как цивилизованного очага не менее кровавая. Вторая точка зрения: что это абсолютно русское, исконное, что так в России было всегда, тысячу лет. И тут что-то не так…

Мне как географу представляется, что дореволюционное российское имперское пространство было иным, чем советское. Во-первых, оно было менее централизованным. Были по меньшеймере две сопоставимые столицы, Москва и Петербург. Была временная экономическая столица империи, Нижегородская ярмарка, на которой заключалось больше сделок, чем на всей Петербургской бирже. Были, скажем, такие сакральные центры общероссийского значения, как Соловецкий монастырь, Троице-Сергиева лавра и такдалее. Были еще совершенно уникальные культурные гнезда вроде Ясной Поляны Толстого, которая в определенном отношении была особой столицей России. Ничего подобного в Советском Союзе уже не было, если не считать одного исключения. У нас была сеть закрытых городов, сейчас ониназываются ЗАТО – закрытые административно-территориальные образования; сейчас их примерно полсотни, вСоветском Союзе было больше. Первым из этих городов был так называемый Арзамас-16. И я, в сущности, был первым географом, который смог его изучить в 1995 году. С моей профессиональной точки зрения, это было самое яркое и интересное впечатление. Я первый наблюдатель, который как этнограф увидел это новое племя.

Вы называете жителей этого города отдельным племенем?

Да, конечно. Сказать, что у меня былкультурный шок – это мало! Статья об Арзамасе – самая напряженная литературная работа в моей жизни. Это особый мир, особое пространство. Столица советского военно-промышленного комплекса. Если говорить структурированно, то СССР – это система ячеек административно-территориального деления, которой управляла партия. Секретарь обкома, секретарь райкома... Сейчас трудно представить, какой реальной властью они обладали. Например, любой секретарь райкома мог любого неугодного человека посадить в тюрьму или в психушку. Непо политическим мотивам, а просто так. Это одна структура. Вторая структура – военно-промышленный комплекс. Это внерегиональная структура, которая при помощи нужной ей промышленности и сети железных дорог связывала советское пространство. Я, конечно, немного утрирую, но большая часть того, что есть в нашем пространстве, была нужна для решения либо военных задач, либо идеологических. Это трудно вообразить. В Арзамасе как будто все говорит о том, что ты находишься в очень благополучном поселке городского типа, – хорошие дома, в хорошем состоянии. И, только прикладывая усилия, можно понять, что ты находишься в особом месте. Например, в городе вообще нет никаких пригородов – он кончается сразу. Из города вообще нет никаких дорог. В городе нет указателей. В городе нет ничего, что говорило бы о его специфике, он анонимный.

Вокруг города нет стены или забора?

Вокруг этой зоны есть забор, но к нему нельзя подойти. Такой город нигде. И конечно, что сразу бросается в глаза, в городе нет посторонних. Стотысячный город, значит, в нем должны быть крестьяне, но их нет. Это заметно сразу, но только как своего рода нехватка каких-то форм.

А домашние животные?

Домашних животных полно. Гуляют с собаками, кошки есть. Еще и постоянная слежка – в открытую. И ты понимаешь, что это не город, а что-то другое. Город не бывает без пригорода, без рынков, без центральной улицы, без указателей дорог. Мне там было очень тяжело.



Чтобы читать дальше, пожалуйста, войдите со своего профиля или зарегистрируйтесь

Статья из журнала 2017/2018 Зима

Похожие статьи