Мрачные мысли меня никогда не покидают
Фото: Uldis Tīrons
Кино

С кинорежиссером Деброй Граник беседует Арнис Ритупс

Мрачные мысли меня никогда не покидают

В американской кинопублицистике (как в профессиональных рецензиях, так и в независимых интернет-блогах) Дебру Граник очень часто характеризуют как «того режиссера», которая для своих фильмов постоянно выбирает малоизвестных, иногда совершенно неопытных актеров. Рецензент HuffPost Меттью Джейкобс однажды назвал их nobodies, создав впечатление, что даже в независимом кино такие «люди ниоткуда» все же не отвечают предъявляемым отраслью требованиям. Граник, напротив, считает их идеальными героями своих фильмов. Звезды, за карьерой которых следят тысячи или даже миллионы поклонников по всему миру, по большому счету не подходят для того, что сама режиссер называет «социальным реализмом».

Дебра Граник родилась в 1963 году в Вашингтоне, окончила киношколу Нью-Йоркского университета и в качестве своих наиболее важных источников вдохновения многократно упоминает европейский послевоенный неореализм и cinéma vérité. Фильмы Граник всегда были близки этим направлениям. Ее наиболее известные полнометражные работы «До последней черты» (Down To the Bone, 2004), «Зимняя кость» (Winter’s Bone, 2010) и документальный фильм «Бездомный пес» (Stray Dog, 2014) повествуют о противоречивых жизненных путях и трудностях в самых дальних уголках Америки – в местах, где жизнь имеет гораздо более грубую фактуру, чем в Голливуде.

В 2011 году актриса Дженнифер Лоуренс была номинирована на «Оскар» за главную роль в фильме «Зимняя кость». И хотя фильмы Граник всегда входят в категорию независимого малобюджетного кино (под малобюджетным подразумевается все, что снято за сумму дешевле пяти миллионов долларов), эта номинация заставила ее обдумать свои отношения с культурой Голливуда. Пока критики один за другим подчеркивают «открытие таланта» Лоуренс как самое большое достижение режиссера, Граник продолжает сопротивляться программе киноиндустрии: не гнаться за все большим масштабом событий и личностей, не обращать внимания на популярный запрос и разыгрывать жизнь маленьких людей в той хорошо знакомой среде, где поэтичная драма может появиться даже из таких повседневных мелочей, как не оплаченная вовремя аренда.

Свен Кузминс


Я прочитал несколько интервью, которые вы дали в связи с выходом вашего последнего фильма. Есть один вопрос, возникающий в них снова и снова. Это ваш вопрос, но я не заметил, чтобы кто-то вам его задал. Поэтому его задам я. Как вы справляетесь? Как вы справляетесь по жизни?

(Долго думает.) Ребенок помогает. Она заставляет меня все время искать что-то лирическое или хорошее. Нужно искать простые вещи – такие, которые взрослый, предоставленный сам себе, искать бы не стал. Бывают дни до жути темные, но нужно приучать себя называть хорошим каждый хороший день. Я действительно живу в постоянном страхе за этот мир, от этого мне избавиться не удается. Мозг работает как… Если я задумываюсь о проблемах окружающей среды и пытаюсь найти там что-нибудь позитивное, то обязательно возникнет какая-нибудь проблема, связанная со здоровьем людей, или с экономикой, или с людьми, которых я лично знаю. Всегда найдется что-нибудь, от чего у меня разрывается сердце. Мрачные мысли меня никогда не покидают, но именно это заставляет искать какую-то лирику. Всегда.

Ребенок вас заставляет это делать?

Мой мозг! Благодаря ребенку я все время помню, что должна это делать. Но чтобы просто не сойти с ума, мне постоянно приходится напоминать себе: ладно, об этом я сегодня думать не буду, я буду думать об этом. Справляться позволяет вот эта ротация. Ротация тревог. Это своего рода менеджмент.

Складывается впечатление, что вы воспринимаете мир как место боли, страданий, страха.

В детстве мне, как и всем, преподали иудео-христианские основы справедливого мира. И когда я выросла, все, что внушало мне хоть какую-то надежду, обернулось тихим ужасом (если, конечно, жить в США). Я выросла на протестах против войны во Вьетнаме.

В каком возрасте вы начали в них участвовать?

Ребенком. Мама брала меня с собой. Я знала только, что солдат убивают, и это меня страшно расстраивало. Потом я стала спрашивать себя, за каким чертом США полезли в Центральную Америку… Потом основным стала борьба за ядерное разоружение. И потом, в конце 80-х – начале 90-х, я смотрела на ваши края, поражаясь тому, какие перемены можно осуществить, что можно сделать, как можно все поднять и преобразовать… Но я, похоже, не была готова к тому уровню жадности, к тем пирамидам, которые показали себя в 90-е годы и в последнее десятилетие здесь, в США.

Почему вы были не готовы? Разве вам не объясняли, что люди жадные? Что люди руководствуются в своих действиях низменными инстинктами? Разве вы этого не знали?

Объясняли, конечно. Но ты просто продолжаешь верить, что люди начнут учиться на собственных ошибках.

Вы правда так думаете?

Наверное, это пропаганда, которую внушают всем американским детям.

Что людей можно изменить?

Да, историю нам преподносят по большей части в удобном для нас свете: «Рабство было, да, но было и движение за гражданские права. Мы все сделали правильно. Люди проявили мужество, люди протестовали, они изменили ход истории». Когда вы спросили, считаю ли я мир…

…местом боли и страданий.

Считаю. И единственная причина, которая удерживает меня в жизни, –это то, что ты всегда ищешь чего-то хорошего и светлого, какой-то лирики, какого-то жизнеутверждающего инстинкта… Мы все чего-то ищем. Если бы этого не было, от нас бы уже ничего не осталось, верно? Именно этим меня привлекают фотографические свидетельства того, как люди выживают. Меня всегда притягивают истории о том, как людям удалось выжить в этом мире в любой период истории. Я даже не имею в виду войну, или этнические притеснения, или что-то такое. Любое выживание. Люди шутят, чтобы выжить…



Чтобы читать дальше, пожалуйста, войдите со своего профиля или зарегистрируйтесь

Статья из журнала 2019 Осень

Похожие статьи