Между Платоном и Платоновым
Фото: Ģirts Raģelis
Литература

С писателем, поэтом и певцом Сергеем Жаданом беседует Улдис Тиронс

Между Платоном и Платоновым

«Ничего, не волнуйся! Работа есть работа», – ответил Сергей Жадан на мой имейл, в котором я с беспокойством сообщала, что его латвийские издатели в неполные два дня его визита в Ригу втиснули семь интервью. Неожиданная для поэта скромность – хотя почему это было для меня неожиданно?

Таким же Жадан был и в первый раз, когда я его увидела, – в конце марта 2014 года в Берлинской академии искусств, где он в очередной раз пытался объяснить, что происходит на Украине. Зал был полон: мероприятие оказалось действительно нужным, потому что хотя бы в Берлине «им» удалось добиться своего: стоя в очередях на джазовые концерты в стильных клубах, люди рассуждали о праве народов на самоопределение, толковые вроде бы знакомые вдруг выучили слова «Правый сектор», а левая пресса, которую я по инерции читала, пересказывала московскую пропаганду в искренней убежденности, что уж их-то осторожным мейнстримным медиа обмануть не удалось. Обратившись в отчаянии к анархистским изданиям – кто-кто, но не они же!.. – я быстро узнала, что Жадан – украинский националист, после чего бросила читать новости по-немецки. Жадан, конечно, еще в школьные годы вместе с друзьями вывешивал флаги независимой Украины у сельсоветов и водонапорных башен и в начале 90-х в Харькове, преодолев сопротивление окружающих, начал говорить по-украински, однако назвать его националистом мог только человек, который ничего не понимает.

В Академии искусств Жадан – безусловно, самый заметный из выступавших – сидел у дальнего конца стола и внимательно слушал, пока выскажутся политики, которые, как всегда, знали все лучше всех; когда подошла его очередь, он страстно и терпеливо разъяснял вещи, в которых теперь, через три года – по крайней мере, в Латвии – больше не нужно сомневаться, и столь же терпеливо отвечал на невыносимо наивные или агрессивные вопросы. Этой осенью на мои электронные расспросы, не устал ли он снова и снова объяснять одно и то же, Жадан ответил, что нет: «Я вообще верю в здравый смысл. Хотя особых иллюзий у меня нет».

Когда я увидела Жадана в следующий раз, прошло шесть месяцев, и на Украине беспорядки сменила война. Жадан и ска-панк-группа «Собаки в космосе» приехали в Германию с туром «Бийся за неї» и выступали в берлинском Kaffee Burger. За это время я успела прочесть «Ворошиловград» и «Месопотамию», кучу стихов, десятки эссе, которые Жадан, кажется, каждую неделю публикует в различных украинских СМИ, и теперь уже была уверена, что иду слушать будущего нобелевского лауреата. Жадан уже больше двадцати лет собирает и украинские престижные литературные премии, и те, что украинскому писателю доступны за границей, – но это даже не главное: Нобель ему полагается за то, что он пишет очень мощные стихи, которым присуща неотразимая мужская нежность, хотя Жадан с почти мистическим размахом на территории своей ответственности принимает не только тех, кто ему близок, но и, кажется, всех живых (и умерших). Как сказал Тимоти Снайдер, лирический герой Жадана – суровый мужик, святой в своей наивности, и второго такого нет не только в восточнославянской литературе, но и нет вообще: «Он исполняет церковные песнопения как рэп».

В последние годы стихи Жадана неизбежно о войне, которую он, уроженец Восточной Украины (его родители до сих пор живут в Старобельске недалеко от Луганска), знает отнюдь не по телерепортажам. Но в его войне нет военного пафоса – в ней беженцы, армейские капелланы, добровольцы, каждый со своей прежней жизнью. Жадан не судит, не ищет виноватых, не указывает на «своих» и «врагов» – он считает своей обязанностью описание. Поэзия Жадана попадает в цель не только своей документальностью, но и силой убеждения: разрушен город, есть беженцы, есть погибшие – то же самое могло произойти не только на Востоке Украины, но и на какой-нибудь другой войне сто или тысячу лет назад.

В тот вечер в Берлине (был канун еврейского Нового года) мой кандидат на Нобеля перекричал, перескакал, переплясал весь бар, в котором собравшиеся громко подпевали: «Бийся за неї! Вмирай за неї!» Я тоже подвывала, но ушла до окончания, потому что для меня все это было слишком интенсивно. Для Жадана ничего слишком интенсивного быть не может. Он, кажется, не ночует дважды в одном и том же месте, носясь по Украине и загранице с чтениями и концертами, а на доходы покупая все, что нужно прифронтовым детским садам, военным госпиталям и колониям для несовершеннолетних. Он сам возит эти грузы на Восток Украины.

Этим летом в честь 42-летия Жадана «Громадське радіо» сосчитало его стихотворения и выяснило, какие слова попадаются в них чаще всего. У Сергея Жадана вышло двенадцать сборников, включающих в себя в общей сложности 365 стихотворений. Чаще всего в них используются слова місто (город), життя (житье и жизнь), смерть (смерть), пам’ять (память) со связующими глаголами и голос (голос). Жизни в городах Жадана больше, чем смерти, а голосов столько же, сколько памяти.

Мара Полякова

Сергей, что вы думаете о бандеровцах?

О бандеровцах? О бандеровцах я думаю разное. Сложная страница украинской истории, довольно-таки неоднозначная. Потому что есть, например, события 1943 года на Волыни, где украинские националисты весьма неприглядно себя проявили, мягко говоря.

По отношению к евреям?

По отношению к полякам. Я не историк, но, насколько я помню, в отношениях между Украинской повстанческой армией и Организацией украинских националистов, Бандерой и евреями каких-то особых проблем не было. Более того, в составе ОУН-УПА было много евреев. То есть если говорить об отношениях между украинцами и евреями, то следует говорить о каких-то других эпизодах. У нас сейчас как раз вспоминали 75 лет расстрела в Бабьем Яре. Насколько я знаю, там среди тех, кто расстреливал или охранял тех, кого расстреливали, были какие-то воинские части – но это не бандеровцы.

Подождите, Бабий Яр – это же 1941 год. Какие там могут быть украинские части, они еще не образовались...

Полицаи – почему не образовались?

Полицаи могли быть – так же, как здесь, в Латвии, да.

О чем я и говорю. Это не стоит списывать на бандеровцев. На этих мероприятиях как раз упоминалось, что в расстреле в Бабьем Яре принимала участие Организация украинских националистов. Насколько я понимаю, это неправда. Наоборот: немцы там расстреливали не только евреев, а прежде всего киевских цыган и украинских националистов. На самом деле история темная, и ее боятся проговаривать со всех сторон.

Лозница собирался снимать фильм о Бабьем Яре, и он рассказывал, что в Киеве было много украинцев, которые сдавали евреев.

Я подозреваю, что были и такие.Но понимаете, есть люди, которые говорят: «Было много украинцев, которые сдавали евреев», но не продолжают фразу, не говорят, что было много украинцев, которые пытались евреев спасти. Их тоже было много.Есть две крайности. Одна – что украинцы не имеют к этому никакого отношения, другая – что все украинцы коллаборанты и антисемиты. Чтобы не было таких крайностей, нужно говорить об истории честно и откровенно, даже если это неприятно.

Мы можем к этому стремиться, но этого никогда не будет.

Почему не будет? Немцы же научились об этом говорить.

Если бы не было американцев, фиг бы они научились.

Может, нам американцы тоже помогут?

А кто бы в этом смысле мог стать вашими американцами?

Американцы.

(Смеются.)

На самом деле я понимаю, почему часть украинского общества не хочет говорить на эти темы. Потому что они думают, что мировое сообщество из нас делает нацию рабов, нацию терпил.

Кто это говорит?

Часть украинцев. «Нельзя каяться, нельзя брать на себя ответственность, это не мы, мы не объект, мы просто оказались заложниками ситуации как бы».

Хорошо, но при чем здесь американцы?

Американцы – это скорее метафора.

А я – в прямом смысле...

Конечно, я не имел в виду, что к нам приедет Барак Обама и научит правильно и честно говорить...

По-моему, русские так и думают.

Русские вообще думают, что у нас американцы воюют на Донбассе. Они в этом уверены.

Разве это не так?

Это не так, конечно. А чего вы спрашиваете, вы сомневаетесь?

Нет, но мы же интервью делаем, а не друг друга уличаем...

Многие украинцы хотели бы, чтобы вошли миротворцы, чтобы Америка дала Украине летальное оружие... Например, русский писатель Захар Прилепин, с которым у нас длительная заочная полемика, где-то недавно написал, что на Донбассе уже официально триста погибших поляков. (Смеются.) Это только официально!

Можно представить...

...сколько неофициально поляков полегло на Донбассе, да. Мы-то с вами смеемся, а на самом деле это очень противно. Я даже понимаю, как у них могут возникнуть такие представления о событиях на Донбассе: гражданская война, хунта, переворот, русский мир, защита русского населения. Но откуда взялись триста поляков? Откуда берутся негры, которые якобы за нас воюют на Донбассе? Откуда это все берется?

Так же, как когда-то в Чечне были литовские или латвийские снайперши в белых колготках.

Да, я помню, это, по-моему, в фильме Невзорова «Чистилище».

Да, совершенно верно. А скажите, у вас есть ядерное оружие?

На Украине? Нет, Украина свое оружие отдала.

Не жалеете?

На Украине все жалеют.

И вы тоже?

Знаете, честно говоря, наверное, жалею. Я понимаю, что если бы на Украине было ядерное оружие, то, наверное, ситуация в Крыму и на Донбассе развивалась бы совсем по-другому.

Ядерное оружие как сдерживающий фактор?

В частности. Ведь что в современном мире является альтернативой ядерному оружию? Честное слово западной демократии и российской власти. Но чего стоит слово западной демократии и российской власти? Ничего оно не стоит. На Украине началась война, на Украину вторглись войска, Запад третий год выражает обеспокоенность, вводит какие-то санкции. При этом очень хочет и дальше торговать с Путиным.



Чтобы читать дальше, пожалуйста, войдите со своего профиля или зарегистрируйтесь

Статья из журнала 2017 Зима

Похожие статьи